Лондон. Часть вторая

В прошлой главе моей Британии, края, где обитают боги, и второго рая, я оставил вас в отеле Лэнгем, до которого на радостях добрался из Москвы, запрыгнув на спину ветра и оставив кудрявый газовый след в облаках. Там, в Лэнгеме, я провёл свою первую ночь в полузабытьи перелёта, а утром стоял у окна: обновлённый, отдохнувший, с расправленной спиной — и щурился от солнца, которое без спроса ворвалось в номер, высветив здание Би-би-си, стоящее аккурат напротив моего отеля. Лондон уже жил своей жизнью, а я только входил в него, как человек, вернувшийся туда, где когда-то был счастлив.

На узнаваемом ар-декошном фасаде под защитным стеклом стоял всё тот же дед с голым внуком, у обочины тянулась вереница чёрных кэбов, а велосипедные дорожки были полны розоволицых британцев, заправивших штанину в носок и ждущих зелёного света. На сборы у меня ушло десять минут, спустя которые я стоял, улыбаясь, как даун, на широкой улице среди бегущих в разные стороны жителей, в городе, в котором я не был целых семь лет, а сейчас смотрел на него в состоянии постоянно кипящего восторга, будто трёхлетний ребёнок, впервые самостоятельно вышедший из дома.

Ещё в Москве я был напуган лондонскими ценами, но через некоторое время осознал, что это были домыслы. Цены на всё оказались совершенно комфортными, зато еда вокруг — сплошным разочарованием. Как я мог забыть, что в Лондоне проблемы с едой? В первом приличном по отзывам кафе мне предложили отведать традиционный британский завтрак, а именно: принесли на тарелке диаметром пятьдесят сантиметров примерно два килограмма разнообразной жареной еды, залитой бобовым соусом, в котором тонули две бледные сосиски, три колёсика чёрной кровяной колбасы с белыми кубиками сала, две котлетки хашбрауна, два скомканных листа обгоревшего бекона, дымящаяся горка яичного скрембла, влажные коричневые бобы, два белых и безвкусных пенька сконов, разрезанная пополам вялая жареная помидорина, два чёрных гриба с грибной водичкой в шляпке, четыре тоста белого хлеба, брусочек масла и миска с вишнёвым вареньем. Всё это дымилось, шкворчало и весило столько, что у официантки вспухли на руках вены. Я ковырнул вилкой скрембл, откусил скон и тут же выплюнул, попросил счёт и, заплатив пятнадцать фунтов, ушёл в магазин, где купил пачку шотландского лосося, два варёных яйца и съел всё на лавке в парке, крякая от удовольствия.

Я давно перестал рассчитывать в путешествиях на удачные приёмы пищи, поиск которых превращался в увлекательное приключение. Лучшие результаты почти всегда давали продуктовые магазины и простая понятная еда, которая, к сожалению, лишала эстетики, перенося традиционный домашний ритуал на лавку в парке. Мы это называем пикником и относимся к нему, как к чему-то прекрасному, я же возвёл это в традицию, совершенно перестав замечать волшебство. Моими соседями были белки, бомжи и туристы, вечно заглядывающие в рот. Мне было хорошо и вкусно, а ещё меня ждал пятичасовой чай, который Ксюша любезно забронировала на вторую половину дня.

Первую половину я решил посвятить безостановочной прогулке по любимым памятным местам. Я бродил по старым улочкам, с восторгом разглядывая людей и архитектуру, заходил в пабы в покосившихся домах эпохи Ричарда Высокого и Генри Безмолвного, каждый раз ударяясь лицом о кислый запах пива, встречающий меня сразу за деревянной дверью. Как только я заходил, хруст чипсов прекращался, и все переводили взгляд на меня. Я кивал, подходил к стойке и тихо-тихо, будто прося пачку презервативов на кассе, заказывал безалкогольное пиво, немедленно падая в глазах старого бармена в мокром фартуке до уровня больного проказой. Взяв бутылку и пройдя в дальний угол паба под обжигающими взглядами посетителей, я ещё долго натыкался на его пристальный презрительный взгляд.

Так я дошёл до бывшей электростанции, в которой мудрые англичане открыли впечатляющий музей современного искусства Тейт, взглянул на турбинный зал, одобрительно посмотрел на башню, названную в честь одессита Блаватника, и, перейдя через мост Миллениум к собору Святого Павла, засобирался на пятичасовой чай.

Чай, за которым я должен был решить, где буду ужинать, состоял из трёх подач. Сначала мне предложили выбрать сам чай, принеся целую карту всевозможных трав. Затем на серебряном подносе принесли четыре вкуснейших бутерброда с разными намазками. После появилась трёхэтажная менажница с пятью десертами, затем корзинка сконов и ещё одна миска с вареньем и брусок масла, при этом не забывая подливать чай. От голода я не контролировал съеденное и примерно через полчаса перестал видеть, на мгновение ослепнув от количества еды. Во мне было около двух тысяч калорий, и я заплакал. Я не понимал, как англичане, завтракая, обедая и ужиная, умудряются ещё перекусить на пятичасовом чае.

Единственное, чего я хотел после этого чая, — это какать и спать. Я клялся себе, что больше никогда не буду есть. Мне хватило этой еды, кажется, до конца жизни. Я дошёл до аптеки, выпил лекарство от изжоги, вернулся в номер и рухнул в постель, так и не решив, где буду ужинать. Была пятница. Город гремел, пабы наверняка были полны людьми, улицы светились и звали к себе, но я спал, сопровождаемый кошмарами, где два скона насилуют меня жареными сосисками. Я спал тяжёлым, беспомощным сном человека, который переоценил собственные силы и британскую гастрономию.

Не переедайте. До новых встреч. До следующего Лондона. Шалом.