Прибыл в Ханой

Многие покрутят пальцем у виска, когда я скажу, что страны типа Вьетнама или Индии привлекают меня больше, чем Дубай. Ведь в чистой картинке для меня нет правды жизни. Все эти идеальные отели, выверенные образы, улыбающиеся люди в драгоценностях на обложках журналов — чистейшая коммерческая ложь, а правда в том, что эти украшения и наряды невозможно носить, вечно соответствуя картинке. Невозможно вечно закладывать салфетку за воротник и умело орудовать ножом и вилкой, держа спину ровно. Невозможно не материться, не шутить, не смеяться и молчать с набитым ртом. Невозможно не запачкать обувь, не порвать штаны и носить три слоя одежды в экваториальной жаре. Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований, надежд, радости подлинной и настоящей жизни, которая кипит вокруг тебя: в запахах, в сердцах, в глазах, полных веры и достоинства.

С этой верой, в кроссовках, подошву которых порвал об эскалатор, опаздывая на рейс, я прибыл в красный Ханой — город, пробитый навылет аэропланной стрелой дикой жары и влаги. В аэропорту меня привычно облепила стайка вьетнамских водителей с вогнутой внутрь, плоской грудью и с невыразительной тощей задницей на машинах такого уровня ветхости, что я взвизгнул от восторга, с удивлением и опаской залезая в салон, внутри которого… летали комары. Двоих я убил машинально, оставив на окне, которое чуть не выбил, кровоподтёки, а с остальными вяло пытался бороться всю дорогу, но устал и терпеливо смотрел на мелькающий за окном город. Комары, в свою очередь, поняв, что любопытно прилипший к окну турист сдался, принялись безнаказанно прокалывать меня своими победитовыми носами, сосав безалкогольную кровь, полную японских витаминов.

Копчёный город тонул в рекламе, голубоватых клубах выхлопного дыма и в жаре кипящего масла, в которое через каждые пять метров поварята обоих полов окунали прозрачный рисовый свиток рулетика Нем — главную пищевую достопримечательность города. Вторая — похлёбка Бун Ча — тоже была звездой уличного питания, но явно мне не подходила, ведь внутри, в клубках лапши, плавала разобранная на части свинина. А где я и где свинина. На столбах развевались алые флаги с большой жёлтой звездой в центре, на железнодорожных путях стояли советские тепловозы, по дорогам ездили советские уазики, а по обочинам стояла совершенно нелепая архитектура с ржавыми крышами, в состоянии, при котором во всём остальном мире властями принимается немедленное решение о сносе, но тут всё это, кособокое, залатанное профнастилом и сотовым поликарбонатом, стояло и, даже больше, жило яркой, полной функциональной пользы жизнью.

Я поселился в отеле Мелия и, зайдя в номер, ни секунды не пожалел о своём выборе. Шикарный стометровый люкс за четырнадцать тысяч рублей, оформленный в натуральных тёплых цветах, был именно тем комфортом, которого любой человек ждёт от жизни, с благодарностью зажмуривая глаза при встрече.

Куда идти гулять сразу же после того, как заселился, я знал ещё в самолёте. Ведь когда увидел на карте в шаговой доступности здание бывшей тюрьмы «Ханой Хилтон», немедленно побежал туда, перед этим зря начитавшись душераздирающих легенд о жестокости, творящейся за стенами этой тюрьмы. Узкие коридоры, тёмные стены и микроскопические камеры, в которых шконки были прикручены под особым наклоном, чтобы прикованные жёсткими кандалами ноги заключённых были вверху, а голова — внизу. Это делалось для того, чтобы заключённый, ходя под себя, лежал в лужице собственной мочи. Самым гуманным местом в тюрьме оказался зал казни со старинным эшафотом, рядом с которым стояла соломенная корзинка для отсечённых голов. Уже на выходе я горько пожалел о решении вообще пойти туда, испортив себе утро видениями, в которых ещё долго мне будут приходить во снах головы с сырыми от мочи затылками.

Добрых пару часов я тщетно пытался забыть, отбросить всё, что увидел в тюрьме утром, бесцельно бродя по улочкам, на сто процентов занятым торговлей всем чем угодно: старыми пыльными кондиционерами, выкрученными где-то лампами со следами мух и комаров, пультами, обёрнутыми полиэтиленовыми пакетами, какими-то пыльными проводами, переходниками, ржавыми спутниковыми антеннами и мотоциклетными шлемами. И, казалось, всё это имело спрос, потому что лавок этих было циклопическое количество.

Люди чистили манго прямо на улице, варили супы и на этой же улице ели. Накачивали шины, чистили обувь, стояли в очереди за хлебом, ели тут же этот хлеб в очереди. С одной стороны это вызывало восторг, а с другой — голод. За пять минут я нашёл лучший в округе ресторан с впечатляющим рейтингом и заказал всю вьетнамскую классику разом. Через час я еле выбрался из-за стола, за которым моё сердце было однозначно отдано блинчикам Нем.

Я сходил на массаж, на педикюр и маникюр, нанял за два евро в час женщину-гида и катался с ней на мотоцикле по всем достопримечательностям. Я был у мавзолея дедушки Хо, был в музее вьетнамской войны, осматривая сбитый самолёт Б-52, названный в честь алкогольного коктейля, съездил на Трейн Стрит — узкую улочку с барами, по которой несколько раз в день проходит поезд, едва не задевая восхищённых туристов, побывал на городском пруду, из которого торчали обломки сбитого самолёта, и под вечер встретился со своим подписчиком Ильёй, который за ужином рассказал много всего интересного об этой стране. Уже после, когда день догорел и у меня не осталось сил, чтобы вообще жить, Илья предложил мне взглянуть на одно место, которое, по его словам, меня должно было впечатлить.

И действительно, буквально в минуте ходьбы от ресторана, где я стоял на проезжей части в недоумении, было темно, и лишь восторженное и загадочное лицо Ильи освещало всё вокруг. — Ты на кладбище! И самое интересное — вот, Илья ткнул на бордюр. — Это надгробие! Я обомлел. Управление автомобильных дорог проложило асфальт прямо по кладбищу, аккуратно обогнув могилы и почти не потревожив усопших. То есть кто-то в этом городе скорбно приходит к бордюру, возлагая на него цветы. Я был в восторге. И от этого нового дня в Ханое, и от людей, которых встретил на своём пути. Позже я спал как младенец, зная, что скоро снова в дорогу. Мне снился эшафот, на котором отсекают голову человеку, придумавшему ядерный вазелин «Звёздочка», который, если по неосторожности намазать под глаз, ты навсегда становишься инвалидом. Правда, для начала его нужно было открыть, что, по сути, было невозможно!