Снова в любимом Париже

Шел пятидесятый день моей поездки. Сердце устало в пути, но билось верно, порядком припухшее от впечатлений и красное, словно из-под молота. Позади остались: Китай, Австралия, Новая Зеландия, Фиджи, Япония, Тайвань, Вьетнам, Таиланд, Малайзия и Италия. Впереди лежала Франция — моя последняя страна в долгом путешествии, где я планировал пробыть несколько дней, которые хотел посвятить литературе, архитектуре и сумкам — третьей страсти, которую мне было сложно усмирить.

На свой последний ночлег я встал в Париже, ангажировав уютную квартирку в районе Полей Елисейских, аккурат там, где сходятся улица Берри и улица Предместья Святого Оноре — в прошлом грязная дорога за городской стеной, а ныне одна из самых дорогих и влиятельных улиц мира с названием, впитавшим в себя многовековую историю деревень и пекарей, — Фобур Сент-Оноре.

Хруст свежего хлеба тут заменил хруст розовых купюр. Цоканье лошадиных копыт — цоканье каблучков моделей с бледными фарфоровыми лицами, безжизненным взглядом статуй и глазами цвета беды. А вместо криков погонщиков лошадей, навьюченных мукой, слышались пронзительные женские окрики в сторону мужчин, чувствовавших вину за ошибки, которых они не совершали.

Девушки шли впереди, качая молодыми бедрами, крепкими от утреннего спортзала, а мужчины с немелочными и щедрыми привычками покорно несли на побелевших крючках пальцев прямоугольные пакеты с дорогими логотипами, внутри которых лежало подтверждение обещаний, данных в ночном огне простыней. Расплата за нежное «да», которое они пили ночью с девичьих уст.

Я всегда был без ума от Парижа. Мне было совершенно чихать на летающие обрывки мусора, торговцев сувенирными статуэтками, хмурых и пыльных нищих, протягивающих трясущиеся лодочки ладоней в сторону прохожих. Мне это было неважно. Для меня это было место, свободное от человеческих ошибок. Священная роща поэзии. Пристанище моих литературных идолов.

Весенний Париж, чью погоду описать словами даже при неплохом словарном запасе не было никакой возможности. Конечно же, можно было просто сказать, что весна в Париже — это правдоподобное доказательство существования рая, в котором небо расшито звездами, а судьба любого гостя овеяна солнцем, творящим шампанское волшебство в груди, полной иллюзий, но одобрил ли это Пруст? Что бы на это сказал Бодлер?

«Лучше я промолчу», — подумал я, стоящий на залитом солнцем углу улиц Берри и Оноре, ища прищуренным взглядом следователя нужные дворовые ворота моего дома, который я купил в безраздельное пользование на несколько дней.

Эйрбиэнби в последнее время стал настолько удобным, что большинство квартир не требовали общения с хозяевами. В переписке они просто указывали, под каким горшком лежит ключ, объясняли, что на кроватях лучше не устраивать оргии и всегда говорить соседям, что вы дальний родственник из Аламеды.

В этот раз я снова не ошибся. Ключ оказался в горшке с петуньями, а дверь — красной и красивой. Я поднялся на второй этаж по скрипучей винтовой лестнице с автоматическим реле света, реагирующим на движение, которое включалось на три секунды, еле всунул в замочную скважину кривой латунный ключ, испачканный землей, и, войдя в квартирку, понял, что я дома.

Меня встретил идеальный баланс света и цвета благодаря роскошным окнам, свисавшим с потолка до овсяного паркета, а в спальне ждала уютная кровать без следов чужой страсти. На кухне была газовая плита, набор французских кастрюлек, килограмм соли, мешочек муки для блинов и чей-то недоеденный грушевый конфитюр.

Еще в квартирке отчетливо пахло канвой Гояра, кожей Тьерри Эрмеса и свежей выпечкой из пекарни, что находилась этажом ниже, на улице, асфальта которой не было видно из-за густо поставленных столиков без единого свободного места. За столами на плетеных стульях сидели парижане с узкими угловатыми лицами и пили вино по любому поводу, стуча друг о друга толстые зеленоватые стаканы. Было шумно, но мне было хорошо и спокойно.

Я тщательно изучил свой район, обошел все продуктовые и основательно набил два бумажных пакета деревенскими помидорами, шампанским, икрой, лососиной и зерновыми багетами. Я летал из магазина в магазин, как сквозняк, и везде чувствовал себя своим. Город мне улыбался, район был идеальным, а двадцать три тысячи шагов на часах сообщили, что день почти вымазал свои губы темным шоколадом вечера, покрывшись туманами ужинов.

Поев дома и традиционно пересмотрев «Полночь в Париже», я выкачал колыбель времени до нулей, материализовал мое почти лишенное жизненных соков тело в чернильном мраке спальни, готовя себя для завтрашнего утра, на которое я запланировал осмотреть первую в мире готическую постройку.

Утром я нетерпеливо позавтракал, еще раз поблагодарив себя за идею снять не отель с холодильником, набитым печеньем с наценкой как на кокаин, а квартирку, на кухне которой наслаждался французскими продуктами по госцене. Две пересадки на метро, полчаса в дороге — и я очутился почти в пригороде Парижа, у стен божьего дома, с которого, благодаря аббату Сугеру, и начался поход готики по всему миру. Сен-Дени — усыпальница десятков королей, последний приют Марии-Антуанетты, базилика, окруженная африканским рынком и конторами, выдающими соцобеспечение за трудовые талоны.

После я посетил Сен-Сюльпис — бывшее хранилище тернового венца Христа, а сейчас умопомрачительную постройку из камня и стекла, царство света из света, необычную каменную оранжерею, красоту которой описать словами просто невозможно. Затем выкупил по записи две сумки и сделал себе подарок — толстое кольцо Тринити, чьим поклонником я был горд быть, а особенно был горд купить его у своей знакомой на Рю де ля Пэ. Потом много гулял, много писал и много думал, глядя на безымянный палец, увенчанный тройным символом любви, дружбы и верности.

Париж был правильной остановкой, но, мне кажется, в нём не нужно было снимать и что-то фотографировать. В нём нужно было просто жить, наслаждаясь тем, что происходило вокруг. Нужно было посвятить время себе и не думать о съёмках.

Может быть, всё обернулось бы по-другому, но я сделал свой выбор, дописывая эту главу уже дома, в своем подмосковном лесу, где, придержав поводья своего сердца и уминая после долгой дороги листья розовой лососины, оформленной по краям пушком укропа, я молчаливо смотрел в тёмный лес.

В этой пятидесятидневной поездке я многое потерял и так же многое нашёл. Мне не хотелось ни плакать, ни смеяться. С задумчивой пустотой на лице я смотрел в темноту, и мне казалось, что я упустил что-то важное. Что-то вытекло в приоткрытую форточку души. Может, это усталость от бесконечных переездов? Хотя к чему эта рефлексия, когда впереди бескрайний мир и очередная поездка?

Я лукаво улыбнулся, зашел в дом и, пройдя в свой кабинет, открыл ноутбук с картами мира. Я уже знал свой план, но о нём предлагаю поговорить в четверг.