Здесь началось всё!

В прошлой главе я оставил вас у отеля, из которого вышел утром и зажмурился от щедрого солнца, брызнувшего мне в глаза. Впереди был роскошный день, позади которого лежало двадцать пять веков истории! Я смотрел на шумный город, в моём телефоне был интернет, я мог мгновенно связаться с любым человеком, задать любой вопрос и получить ответ. Я мог даже найти любовь, ударив подушечкой пальца в полюбившийся профиль. Я мог всё! Вкусно поесть, быстро добраться на другой край планеты, почти мгновенно вылечить головную боль белым аптечным колесиком, мог чувствовать, дышать, мечтать, любить и оценить, как за двадцать пять веков мир вырос, ускорился, но всё, чем он дышит сейчас, — это эхо Афин. Ведь когда мы спорим, голосом Платона говорит наш разум, а когда ищем справедливость, мысленно шагаем по камням Агоры.

Именно здесь началось всё! И мне предстояло прикоснуться сердцем к этим вечным творениям! Шедеврам архитектуры, с которой началось всё! Пропорциям, давшим начало всему! К истине, которая двадцать пять веков назад родилась тут не в одиночестве, а в столкновении голосов — словно искра, рождённая меж двумя мечами. Где-то поблизости разговаривали Сократ и Перикл, спорили Платон и Демосфен, а мой проголодавшийся желудок требовал завтрака, о котором я позаботился заранее, забронировав на утро таверну Леонди, гордящуюся своим умопомрачительным рейтингом.

В Афинах заказывать что-то кроме греческого салата, осьминога и греческого йогурта с мёдом — дело заранее проигрышное. Отыщите лучшее заведение и оцените опыт поваров с двадцатипятивековым бэкграундом. Я выбрал Леонди и не пожалел, правда, было неудобно есть от вечно капающих слёз счастья. Я, наслаждаясь, запускал вилочку в свежие овощи, измазанные золотым маслом и нежным белоснежным сыром, вытирал слёзы, облизывал вилку, затем отрезал кусочек нежнейшего восьминога, накалывал на него кусочек отварной картошечки и снова плакал. Я ел и благодарил бога. Ел и плакал. Ел, а рядом вздымался к небу Акрополь, словно плечо бога, на которое опёрлась история. Его белый мрамор сиял, как свиток, на котором читались первые слова человеческого сознания, а венчал его Парфенон, и каждая его колонна вторила молитву идеальной геометрии.

Подкрепившись, я решил начать знакомство с городом с античности, а именно с Акрополя — сердца всей западной цивилизации. Моими спутниками были белые колонны Парфенона, которые на фоне синего неба выглядели, как вечная музыка. Ещё Эрехтейон с его кариатидами, одним из самых трогательных архитектурных решений в истории: представьте богинь, несущих тяжесть храма, которые гордо и спокойно, мягко изогнувшись своими телами, стоят в вечном танце. К слову, одну из кариатид увёз в Лондон лорд Элгин, и теперь она хранится в Британском музее, что греки до сих пор считают непорядочным поступком. Ещё моим спутником был театр Диониса, слышавший трагедии Софокла и Эсхила, а завершил я свою античную прогулку у музея Акрополя, где прикупил парочку новодельных древностей.

Время близилось к обеду, и я направился в Плаку — старый квартал, где белые домики облепили холм, как улей, а узкие улочки хранили в себе множество сувенирных магазинов, розовых бугенвиллий, лавок с кожей и оливковым маслом. Покой всего этого оберегали коты, важно спящие на крышах. Повсюду доносился аромат жареной рыбы и оливкового масла, из которого тут делали всё! После я заглянул на стадион, принявший первые олимпийские игры, в лицей Аристотеля и начал осознавать, что Афины нельзя «посмотреть» — их нужно пережить, прочувствовав всё сердцем.

Утром они пахли пылью и солнцем, днём — бензином и морем, вечером — вином и флейтой, доносящейся из каждого ресторанчика. Я был сыт, счастлив и переполнен эмоциями. Солнце медленно опускалось за горы, мрамор розовел, словно кожа начинающей эскортницы, а ветер трепал оливковые ветви, шепча: «Тут началось всё». Свобода, мысль, искусство — три слова, будто три колонны, на которых до сих пор держится мир. За две с половиной тысячи лет Акрополь пережил всё: и завоевания, и превращение своих храмов в церкви, потом в мечети, затем снова в храмы. Он пережил взрыв Парфенона в восемнадцатом веке, когда туда попала турецкая пороховая бочка. Пережил вывоз англичанами большей части своих скульптур. Пережил меня, снующего везде с камерой и мешающего грекам жить, тыча фотоаппаратом им в лицо. И всё равно — даже разрушенный, он выглядит как идеал, который не поддался времени. Идеал, который говорит всем нам: «Жизнь хаотична! Ничего не останется, как было! Мир таков, и главная ошибка — думать, что всё будет стабильно! Развалины — дар! Руины — путь к преображению!»

Я кончил!