Братислава

От Граца до Вены по зеркальному живописнейшему автобану Риндфляйшэтикетирунгсфлюгельштрассе ехать всего пару часов! За это время можно оказаться в месте, высадившись в котором, инопланетный гуманоид принял бы его за столицу мира! И всеми мыслями я был там! Мечтая о венском шницеле, отбитом до состояния одеяла, которым я бы накрылся и спал под переливные голоса Венского хора мальчиков. Просыпаясь, я бы бежал в Альбертину, по пути отламывая зубами тёмно-коричневую плитку шоколада. Гулял бы по задумчивым залам Бельведера. В общем, проживал бы свою лучшую жизнь путешественника. Но у бога был другой план! Ведь иначе зачем он распорядился установить на обочине указатель «Словакия»?

У меня был вагон времени! Была машина и немного денег. Даже было желание чего-то нового. Но повернуть в самый последний момент в сторону этого города меня убедили не эти обстоятельства, а всплывший в памяти фрагмент фильма «Евротур», где герои отправились в город, по улицам которого бегали голодные лагерные овчарки с оторванными человеческими кистями. Где за пять долларов можно было снять целый замок с прислугой, отлично поужинать, а на сдачу арендовать ночной клуб, получив при этом ящик румынского шампанского в подарок. Там все должны были одеваться как восточноевропейские немцы времён холодной войны, стоять в очереди за хлебом с полпятого утра. И называться этот город должен был Братиславой. Именно в него, не доезжая до Вены, я и свернул в надежде на очередной восторг.

И, как это бывает в кинематографе, истерзанность Братиславы была несколько преувеличена. Это был спокойный городок, отчаянно похожий на любой постсоветский. Пыльные витрины, странная мода, вязанки носков в галантерейном и пуговицы на развес. Всё было до боли родным, но вот цены были абсолютно европейские. Кроме обновлённых цен, в городе сохранилось наследие прошлого социалистического режима, а именно — небольшая коллекция бетонного модернизма, которой я и решил посвятить отпущенное время. Я прогулялся по милому старому центру, дошёл до Голубой церкви эпохи модерна, осмотрел деревянные стулья из семидесятых в актовом зале института культуры, невкусно пообедал в огромном и пустом ресторане и поехал к гостинице «Киев».

Как я и ожидал, меня встретила абсолютно родная картинка. Забитая до отказа автомобильная парковка перед входом, облезлый стилобат с магазинными витринами, в которых продавался цветной турецкий ширпотреб, и густо исписанный фломастерами мрамор. На лавочке подле отеля сидела пара бесстрашных молодых девчонок, к которым липли три колдыря с торчащей из кармана бутылкой спирта. Кто-то шёл с полной авоськой лука. Кто-то жевал на лестнице промасленный пирожок, а кто-то пытался открыть о лавочку пиво. Передо мной лежал привычный среднерусский набор.

Рядом с отелем был модернистский институт, который я с интересом посмотрел, а рядом меня ждал восторг, перечеркнувший всё разочарование от братиславской сельскости, — перевёрнутая бетонная пирамида Словацкого радио работы Штефана Светко. Уау! Какой прекрасный образчик модернизма и, по совместительству, действующий концертный зал. Я стоял и был рад, что приехал в этот город, позже гуляя по которому я набрёл ещё на один уважаемый экспонат — вантовый автомобильный мост, на вершине пилона которого приземлилась бетонная тарелка ресторана «Уфо» за авторством смелого архитектора Зварика! Тройное ура! Я даже забронировал себе ужин в этом прекрасном строении, но ещё было рано, и я продолжил гулять дальше. Правда, погода вдруг резко начала портиться, и зарядил холодный истеричный дождь.

Я попытался согреться в кафе «Пропеллер» — небольшом конструктивистском шедеврике тридцатых, но время поджимало, и я побежал дальше — до следующего места мне предстояло доехать. Я промок, пока ждал такси, а время клонилось к вечеру. Свет стремительно уходил, и я, переживая, что потеряю картинку, поторапливал таксиста. Минут через двадцать мы приехали. На пустой парковке стояли два катафалка, а посреди стоял каменный ларёк по продаже венков.

Я приехал на кладбище, но интересовало меня совсем не оно, а одна из важнейших модернистских построек всей бывшей Чехословакии — здание крематория работы Фердинанда Милучкого, тонкого гения архитектуры с редкой способностью делать социалистическую архитектуру человеческой.

Господи! Эти длинные горизонтали, огромные стеклянные поверхности, мягкий свет и ощущение почти японской созерцательности. Многие архитекторы до сих пор считают этот комплекс шедевром позднего модернизма Восточной Европы. И я был с ними полностью согласен. Ради этого крематория точно стоило ехать на край города. Если бы вы увидели его на картинке, то тоже поехали бы.

В итоге я был счастлив, как бывают счастливы влюблённые мальчики, впервые прикоснувшись несмелой дудочкой губ к трепещущим, чуть отстраняющимся губам своей будущей любви. Здание было подарком судьбы, источая не мрачность смерти, а спокойную храмовую тишину, идеально вписанную в лесной склон.

Я не обращал никакого внимания на дождь и ветер, завороженно глядя, как над трубой вьётся голубоватый дымок, сообщающий всем нам, живым, что ещё одна праведная душа отлетела в рай. Я хотел сгорать и заново рождаться. И именно там, на холме у шедевра модернизма, я сгорел окончательно, с горечью наблюдая, как моё здоровье отлетело в рай. Я понял, что простыл.

Вечером в отеле тело нагрелось до сорока градусов. В лихорадке я выпил горсть горьких колёсиков, залез под одеяло и задумался. Крематорий и болезнь удобрили мрачную почву мыслей, каждая из которых сводилась к одному — я устал быть один. Мне нужна была заботливая хрупкая рука на пылающем лбу, чашка такого же пылающего бульона на петухе, крепкий чай и баночка золотистого липового меда. Мне была нужна простая, искренняя, добрая и заботливая девушка, не считающая меня виноватым во всём. С этими мыслями я уснул.

Мне снились Туристское агентство Влачика Блавачика, перевёрнутая пирамида Словацкого радио, гостиница «Киев», институт молодого братиславца, ресторан в виде суповой тарелки на его пилонах, кафе «Пропеллер» и, конечно же, крематорий. Ночь прошла в лихорадке, а наутро всё прошло. Я встал один в привычной тишине, один принял душ, самостоятельно выбрал одежду на день, спустился на завтрак и, подкрепившись, в одиночестве уехал в Вену.