Иерусалим ждёт

Одно меня заботило, когда я вышел в ранее пятничное утро на крышу отеля в Тель-Авиве: куда пойти и что посмотреть, ведь окончательного плана у меня не было. Я был в Израиле, была пятница… пятница… В голове что-то заставило насторожиться. На соседнем здании меня внимательно рассматривал голубь, и вдруг я понял — шаббат! Скоро по всей стране наступит правило субботы, и я ничего не увижу, кроме опустевших улиц, по которым вольготно гуляют гои. Я хотел в Иерусалим, мне нужно было задать Богу пару вопросов, но, понимая, что домой в воскресенье, а субботы как полноценного дня в стране нет, единственный шанс попасть на аудиенцию был сегодня, и выезжать нужно немедленно!

Я, трясясь от возбуждения, быстро спустился в номер, переоделся, взял камеру и, вызвав такси, поехал на вокзал. Меня ждал Иерусалим. Сорок минут в дороге — и я на вокзале города, где Богом было пропитано всё. Все вокруг качались в молитвах и запасались провизией на выходные, таская тяжёлые пакеты, из которых торчали головы карпов и лососины, бутылочки кошерного вина и банки солёных огурцов.

Ходили за провизией, а заодно и прогуливались в гости, конечно же, всей семьёй, и выглядело это так: муж в чёрном лапсердаке, жена в закрытом платье аспидного цвета. Рядом с ними почтенно следует шестеро детей-погодок, у беременной супруги на руках годовалый ребёнок, а в коляске у мужа — парочка двухлетних близняшек. Завершает процессию старший сын с восемнадцатилетней беременной женой и старшая дочь, беременная двойней, которая идёт под руку со своим мужем, и все они, прогуливаясь до магазина, обязательно навещали прабабушку, у которой в гостях были бабушка и дед. Это было восхитительно!

В их сердцах слышался звон цепей поколений, нерассказанные истории прошлого, исчезнувшие в списках фамилии и оборванные судьбы, а в глазах цвета надежды я видел веру в будущее и новое утро — в своих детей и в память. В грядущую субботу, которая, несмотря ни на что, всегда придёт. В душе они жили домом, детским смехом и большим будущим, держа под мышкой халу и глядя в сторону заката, который, упав за землю, уступит место лежащему на спинке серебряному месяцу.

Я был восхищён всем, что видел вокруг. Время неумолимо бежало вперёд, и мне нужно было успеть уехать до трёх часов. После прекращало работать всё, останавливался транспорт, и гулять по Иерусалиму становилось бессмысленным. Я побежал на рынок, насладившись жаркой предсубботней толкучкой. Повсюду пахло выпечкой и сувенирами. Почти каждый лоток продавал мезузы, миноры и кипы с Дональдом Трампом. Везде можно было прочитать молитву, взглянуть на всё вокруг глазами Господа и затем щедро отблагодарить синагогу.

Я шёл в христианский квартал Старого города, который оказался запружен уходящими людьми. Кажется, я единственный шёл к Стене Плача, и когда дошёл, понял, что успел почти под занавес. Город стремительно пустел, награждая меня любимой тишиной. Я совершенно спокойно подошёл к святой стене, тщательно запихал в щели рулоны просьб, среди которых были и мольба о прямых перелётах, и желаемый заработок в пять миллионов рублей в месяц, чтобы я мог соответствовать современным запросам девушек, которые, регулярно давая интервью в Москве, напоминали мне об этом.

После я пошёл в самое святое место на земле, где страдание, смерть и победа над смертью находились в пределах одного культурно-административного комплекса, а именно Храма Гроба Господня, чтобы задать непосредственно Самому парочку вопросов, которые меня больше всего волновали. Тёмный вход, идеальная пустота, кто-то в глубине кашлянул. Ощущение благоговейного трепета, к которому я готовился, не наступило, а первое, что я почувствовал, — лёгкое смущение. На Камне Помазания какой-то турист разложил иконки и крестики, всё это фотографируя как доказательство того, что теперь вещи наделены силой; кто-то снимал риллс, строители, кряхтя, несли пыльный ротбанд, кто-то приклеивал к древнему полу силовой кабель, чтобы подключить строительный миксер, и все на меня косовато смотрели. Я привык к этому, ведь всё время что-то говорю в камеру, не замечая людей вокруг, но дело оказалось не в камере, а в шортах, в которых я умудрился прийти в самое святое место на земле. В итоге к Христу меня не пустили из-за босых коленок, затем не пустили на Голгофу, в Кувуклию, разрешив погулять по пустому храму, половина которого была на реставрации.

Так прошла моя половина дня в Иерусалиме. Облака набрякли, я засобирался назад и, с благодарностью догуляв по пустым улочкам Старого города, убыл в Тель-Авив, который утонул в тропическом ливне, наверняка вызванном моими голыми коленями. У меня оставался ещё один день в Израиле.