Заканчиваю с Дублином

Неделю назад я оставил вас в гостиной Оскара Уайльда. Там остался и я. Остался сидеть и размышлять о жизни в мягком кресле, то и дело проваливаясь в прожитые миры, будущие грандиозные планы, пытаясь всё это уместить в оставшийся хвостик жизни.

Я сидел и думал: мне уже 44 года. И как же я рад, что однажды выбрал путешествия своей страстью. Я вижу такое количество человеческих достижений, культурных шедевров, что от восхищения сводит сердце. И как мало времени, чтобы всё посмотреть. Всей жизни не хватит, чтобы исследовать и тщательно изучить даже половину планеты. А очень хочется.

Так, несколько лет назад я начал настойчиво высвобождать в жизни место, убирая навязанные социальные привычки. Я полностью ушёл из соцсетей, ютуба, новостей и телевизора. Я могу себе позволить пару серий сериала вечером, отдыхая в отеле после долгой прогулки. Я перестал пить, курить и вести пустые беседы ни о чём. В моём телефоне 40 близких контактов, а бытовыми задачами занимаются ассистенты.

Для здоровья и энергии я занимаюсь спортом, бегаю, много гуляю и рано ложусь спать. Я с лёгкостью могу пройти 30 тысяч шагов и не устать. У меня удобная обувь, одежда с кучей карманов, куда я могу убрать камеры и всю свою аппаратуру. И это очень комфортно и удобно. Я научился наслаждаться простой жизнью, беря от момента всё.

А ещё я много времени тратил на то, чтобы объяснить тем, кто был рядом со мной, что иногда стоит убрать телефон в сторону и взглянуть на мир, который вокруг нас, на его красоту, запах, вкус жизни, а не бесконечно жить чужими жизнями, неотрывно глядя в свои телефоны. Что не стоит чувствовать себя виноватым за то, что вам хорошо. Я не понимал, к чему все эти жертвы, но меня не слышали, и я из-за этого переживал.

Я пытался убедить всех вокруг, что у нас появилась невероятная возможность посмотреть мир, нашу страну, заглянуть за занавес истории, увидеть сохранившиеся уклады древних цивилизаций, прикоснуться глазами к величайшим художественным полотнам и взглянуть на шедевры архитектурной мысли. Что мы можем прикоснуться ко всему, к чему только пожелаем. Но довольно быстро я понял: то, что кажется важным мне, совершенно не обязано быть важным кому-то ещё.

И я перестал это делать! Вообще вычеркнул нравоучения из своей жизни, освободив ещё больше времени и сэкономив кучу нервов. Я перестал давать советы, даже если попросят. И стало гораздо лучше. Я понял, что каждый проживёт жизнь так, как захочет, и никто не в силах это изменить, кроме самого человека.

Так я, удовлетворённый тем, что наконец выбрал свой путь, остался один на один со всей красотой мира. Я больше ни с кем не спорю, редко разговариваю по телефону, не лезу с непрошеными советами, никому ничего не доказываю, не пытаюсь объяснить, как правильно. Так я перестал учить всех вокруг жить и зажил сам жизнью без расстановок и натальных карт, новостей и обучающих курсов, бесед ни о чём и странных тусовок, сфокусировавшись на себе и небольшом круге близких людей.

И жизнь повернулась ко мне лицом! Господи! Я начал её чувствовать. Появилась масса времени, которую я тут же переориентировал в сторону своих интересов. Уау! Ощущение, мало сказать, — сенсационное! Оно вулканическое! Так вот что называют счастьем? Возможно, это было оно. Ведь именно тогда, в том мягком кресле в гостиной Оскара Уайльда, когда очередная ватага мурашек пробежала от моих пяток к макушке, я опомнился, вытер с подбородка слюну и побежал на обед.

Искать выдающиеся места у меня не было времени. Я просто хотел попробовать национальную кухню, прожив этот обед жизнью рыжеволосого ирландца. В Темпл-баре я заказал тазик галуэйских устриц, ломоть тёмного хлеба Гиннесс, пинту такого же тёмного пива, щедрый ломоть лосося и, крякая от удовольствия, сидел в самом эпицентре ирландского веселья. Вокруг меня пели и пили. Стол пах кислым пивом, а воздух вокруг набряк проблемами. Было сложно понять: горячо спорящие мужчины с вывернутыми носами за соседним столиком просто эмоциональны или скоро они начнут друг друга бить. Я был в восторге. Вокруг стоял дикий шум, всё это перекрикивала живая ирландская музыка, а впереди лежала вторая половина дублинского дня.

Я долго смотрел на Бездомного Иисуса у стен собора Крайст-Черч, вспоминая свой вокзальный отрезок бездомной жизни. Потом дошёл до памятника Молли Мэллоун — легендарной торговки мидиями из старой дублинской песни, чей образ давно стал одним из символов города, а после отправился в собор Святого Патрика. Там, стоя у могилы Джонатана Свифта, я пытался осознать, как человек, почти не видевший большого мира, смог придумать одно из величайших путешествий мировой литературы. Не плавая по Индийскому океану, не объезжая Азию, не совершая великий тур по Италии и Франции, он придумал своего Гулливера в те годы, когда был деканом этого собора. Придумал его в своих мечтах, опираясь на вдохновение от чтения, и остался в наших сердцах навсегда. Его Гулливер вдохновил одного мальчика, который, свеся ноги с балкона, глядел вдаль, мечтая отправиться туда, где ничто не заслоняет горизонт.

Дело клонилось к ужину, я вышел из собора, совершенно не осознавая, где буду есть. Буквально сразу же я уткнулся в длинную очередь в лавку за жареной картошкой и рыбой. Посчитав это за провидение и полагаясь на фатум, я пожал плечами и встал за широкой ирландской спиной. Через 20 минут я заплатил 20 фунтов, получив увесистый газетный свёрток с едой. Ещё минут 20 я искал место, где буду есть, и, сев в парке, развернул прелую газету с обмякшей подваренной картошкой и рыбой, чей кляр напоминал сильно вспревшую пятку. Я выковырял белое варёное мясо из толстого кляра, удивлённо съел его с аппетитом, закусил двумя брусками картошки, всё аккуратно свернул обратно, выбросил в помойку, заехал в отель за вещами и поехал в аэропорт.

Дублин был хорош, но душа у меня лежала к жизни Парижа. Через несколько часов, в кромешной темноте позднего вечернего рейса в столицу Франции, я сидел в самолёте среди людей в зелёных сувенирных кепках. Они были пьяные и весёлые, а я, ещё раз убедившись в том, что наконец научился жить в фокусе собственных интересов, улыбался, глядя на изгиб тёмной планеты, покрытый мириадами фонариков, освещавших чьи-то жизни.