Прогулка по Лондону

Как только я представил, что нашёл ключ к идеальным путешествиям, боженька с видом опытного крупье тут же перемешал колоду и выдал мне протухшую карту. Потому что, если вы, как и я, думаете, что раз на заведении висит красная эмалированная табличка Мишлен, значит за дверьми находится филиал рая, то это не всегда так. Что козье место на мировой музыкальной постановке подойдёт, лишь бы побывать там. Или что отель, на котором висит табличка с пятью звёздами, непременно окажется оплотом непроходящего комфорта. Нет, нет и ещё раз нет. Но об этом я узнал только на следующий день.

И начну я, пожалуй, со своего очередного лондонского утра, на рассвете которого принялся планировать день, разделив его на завтрак, обед и ужин, а промежутки между ними заполнив прогулками. Это должно было сработать, как и вчера, но с самого утра всё пошло не по плану. Для начала я решил выехать из своего совершенно козьего миниатюрного отеля, портившего всё впечатление, пусть даже потеряв одну оплаченную ночь. Я забронировал пятизвёздочные апартаменты в Челси и, с радостью собравшись, решил оставить багаж в камере хранения старого отеля, чтобы не тратить прекрасный день на переезд.

Я вышел на улицу и отправился в первое запланированное место — шумевший во всей кулинарной периодике Лондона индийский ресторан Дишум, гордившийся своим завтраком: лепёшкой наан, в которую заворачивали омлет, рикотту, бекон и сосиски. Кучка людей на входе, толпа в зале, по-индийски низкие цены и почти полное отсутствие пустых столов. Сидели преимущественно британские индусы, читали газеты и с важным видом пили чай с молоком. Я заказал лепёшку, протеиновый смузи и воду.

Через десять минут мне принесли полтора килограмма еды, завёрнутой в блестящий от масла лаваш, из которого, словно кровь, капал кетчуп. От вида легендарного завтрака у меня свело желудок. Гениальные индусы завернули в масляный хлеб весь ультракалорийный английский завтрак: жареные в масле грибы портобелло, жареную в сале серую свиную сосиску, жареный, почти чёрный полосатый бекон, жареную на комбижире яичницу, щедрую порцию жирной рикотты — и залили всё сладким болгарским кетчупом.

Я осторожно развернул это утреннее письмо, двумя пальцами вынул из него бекон, щелбаном выбил сосиски и, начав соскребать со стенок кетчуп, наткнулся на недоумённые взгляды персонала. Ко мне подошёл худенький индус с фигурой церковной свечки и скромно поинтересовался, всё ли у господина в порядке.

— Я не ем свинину, забыл предупредить. И кетчуп ещё не ем. И жирное мне нельзя.

Он говорит:

— Так, может, вам принести обычную лепёшку с яйцом без добавок?

— Давайте, — облегчённо сказал я.

В итоге мне принесли почти то же самое, только вместо сосисок и бекона — жирнющую пасту из томатных бобов с охапкой кинзы, по вкусу напоминавшей клопов. Я вынул кинзу, соскрёб все влажные бобы со стенок, один раз откусил от в целом неплохой, но безумно калорийной лепёшки и досыта наелся, чуть было не ослепнув от избытка калорий. После я отмыл губы и руки от масла и отправился в Шордич смотреть уличное искусство.

О, Шордич был прекрасен! Вы знаете, ходить по улицам, стены которых превратились в галерею лучшего уличного искусства мира, — одно удовольствие. Заглядывать в переулки, находить скрытые пасхалки и шедевры в совершенно неожиданных местах. Например, на двери какого-то чёрного хода, где Стик нарисовал две свои знаменитые фигурки. Это сейчас его картины стоят сотни тысяч долларов, а когда-то бездомный художник с помощью нескольких простых линий показывал всем нам, насколько чистым, искренним и понятным может быть вдохновение.

Слегка проголодавшись во время прогулки по Брик-лейн, я набрёл на прекрасную лавку, где продавали бейглы с пастрами. Именно там мне удалось восстановить баланс радости, позавтракав совершенно восхитительным бейглом с пастрами, щедро забитым в углеводный нолик. Я жевал бейгл, гулял по антикварным магазинам, заходил в лавки винтажной одежды и с восхищением разглядывал улицы и ставни магазинов, которые, к моей радости, ещё были закрыты. Ведь именно тогда, когда Брик-лейн спит, а лавки опускают железные ставни, перед нами появляются лучшие произведения уличных художников, превращая весь район в огромную галерею под открытым небом.

Да, Шордич был великолепен. Там я провёл первую половину дня, засчитал бейгл за обед и отправился в Гринвич, где долго гулял по холму, сидел, писал и вообще практически ничего не делал. Обошёл обсерваторию, пофотографировал в парке, понаблюдал за людьми и неторопливым течением жизни. Выпил пинту пива в Трафальгарской таверне, куда любил заглядывать Диккенс, ещё раз прогулялся возле «Катти Сарк» и начал собираться на ранний ужин в один из самых прославленных рыбных ресторанов Лондона — Араки, о котором раньше рассказывали почти как о гастрономическом чуде.

Араки когда-то стал первым японским рестораном Великобритании с тремя звёздами Мишлен, а потом с оглушительным треском потерял их все сразу. Произошло это после того, как великий мастер Мицухиро Араки передал кухню своему британскому ученику Марти Лау. Многие ожидали, что после ухода учителя ресторан лишится одной звезды, ну максимум двух, но Мишлен не стал мелочиться и отобрал все три. Впрочем, Араки, как я понял, всё равно оставался одним из самых известных и дорогих японских ресторанов Лондона, поэтому я решил непременно там побывать и забронировал себе место.

Воодушевлённый предстоящим ужином, я, помимо наслаждения рыбой, рассчитывал поснимать работу суши-шефа. Но, так как я был без пары, меня посадили на последнее, девятое место — на самом краю, у раковины, откуда снимать было совершенно неудобно. Однако я изловчился и продолжил наблюдать за мастером, вывернув голову. Вскоре шея и рука у меня невыносимо заболели. Минут тридцать шеф с подручным, смотревшим на него преданными глазами сеттера, готовили рыбу. Ещё двадцать минут они мыли за собой стойку и ножи. В итоге первые два микроблюда вынесли почти через час, а мне — в самую последнюю очередь.

Я, не пережёвывая, глотал миниатюрную еду, утвердительно кивая шефу, пристально смотревшему на меня. После четвёртой смены блюдечек у мастера открылось второе дыхание, и десятисантиметровые блюдечки с кубиками и шариками еды начали подавать шибче. Я, поглядывая на часы, всем своим видом торопил повара, боясь опоздать на «Призрака Оперы», куда с трудом достал последний билет на дальний ряд с краю. Когда мастер, лишившийся трёх звёзд, закончил ужин, я, не дождавшись поклона, выскочил как ужаленный на улицу, через плечо бросив «сенкью», и побежал в театр на представление, на которое, естественно, опоздал.

Небольшой лондонский театр был домашней сценой «Призрака». Разбитая люстра тревожно качалась в центре зала, а внимательные глаза зрителей неотрывно следили за игрой актёров. Недовольный билетер провёл меня к нужному ряду, но моё место было кем-то уже занято. Зато свободным оказалось самое крайнее — аккурат за тучным корнуэльским фермером, загораживавшим обзор, так что о многом из происходившего на сцене мне приходилось догадываться. Я злился, пытался привстать, но всё равно было ужасно неудобно. Единственное, что я никогда не забуду, даже сидя на самом козьем месте в театре, — это то, как в игру вступал Эндрю Ллойд Вебер, чья музыка, не церемонясь, прокалывала пузыри зрительских сердец, из которых выливался восторг вперемешку со слезами.

Особенно роскошной была абсолютная вершина мюзикла — момент, когда Призрак уводит Кристину через зеркало гримёрки, спускается с ней в подземелье, усаживает в лодку — и они плывут по чёрному подземному озеру среди сотен загорающихся свечей.

Господи! Представьте: этот тяжёлый, гипнотический органный ритм, голоса Кристины и Призрака начинают переплетаться, музыка всё выше поднимает напряжение, доводя зал почти до безумия…

Ин слип хи санг ту ми, ин дримс хи кам…

Господи, Уэббер написал не просто красивую музыку! Я был внутри самого узнаваемого и совершенного театрального шедевра XX века, и это было завораживающе. 

Стемнело. Из театра я вышел с ещё одной монеткой опыта, брошенной в переполненную копилку жизни: места на лучших мировых музыкальных постановках должны быть в первых рядах. Именно они кратно усиливают восторг, как это было с «Отверженными». Я размазывал по щекам слёзы, ещё долго не мог успокоиться и, не рассчитывая на такси, шёл из театра в Челси, улыбаясь идеально спланированному дню, как идиот. Это было недорого и великолепно. Меня совершенно не волновали тридцать фунтов, оставленных в Дишуме, и восемьдесят — в Королевском театре. Немного тревожили триста десять фунтов, уплаченных в развенчанном Араки, но даже там в целом было хорошо и прекрасно.

Я шёл с осознанием того, что не всё, что называют лучшим, будет лучшим для меня. Я прожил ещё один день в прекрасном городе и получил щедрую порцию опыта. Этот день позволил мне прикоснуться и к хорошему, и к плохому. Он и обнадёжил, и разочаровал. Он был жарким, изнурительным и местами вкусным. Он был близким и настоящим, таинственным, необратимым и священным. Он был моим, и как хорошо, что я позволил ему быть. Уже ближе к полночи я забрал вещи из старого отеля, пообещав никогда больше в нём не селиться. Вызвал такси и переехал на новое место — в квартирку в Челси, где уже на первом этаже, во время заселения, обнаружил, что потерял паспорт.

Но позвольте мне рассказать об этом в следующей главе.

Шалом.