Восхищён Сиднеем

Не знаю почему, но всё, у чего есть крепкий налёт прошлого, приводит меня в состояние восторга: будь то латунная дверная щеколда на лионской барахолке или старинное здание, неожиданно спрятанное между современными небоскрёбами. Я приду в восторг от старой газосветной вывески на закусочной и немедленно куплю там всё, что продадут, ведь всё, у чего есть история, занавешено плотной тканью традиций, пронзивших время.

Так было и с Сиднеем — городом, в который я потихоньку начинал влюбляться, наслушавшись до этого чужих мнений и ещё раз убедившись, что лучше всегда обзаводиться личным опытом, на базе которого и делать выводы. И выводы мои были исключительно положительные. Город был великолепен. Особенно утром, когда мягкое солнце начинало потихоньку заливать улицы, а жители неспешно рассаживались по заведениям, заказывая пухлые сэндвичи с растрёпанными страницами ингредиентов в хлебной обложке.

Я смотрел на них и завидовал, ведь жизнь австралийца — идеальный пример того, как нужно тратить время, отпущенное Богом. Много спорта и воздуха, минимальное вертикальное давление общества, почти полное отсутствие признаков статуса, искренний смех, общение и океан. Утром — серфинг, днём — работа, а вечером в пожарно-алом закате барбекю с семьёй.

Чтобы долететь сюда, нужно пересечь полмира, и это создаёт эффект островного сознания. Если европейцы живут в тревожном напряжении от переизбытка истории, азиаты — в напряжении вечного роста, американцы варятся в супе из собственных амбиций, то австралийцы живут словно в собственном временном пузыре, где мир где-то там, в новостях за чёрным зеркалом экрана, а здесь — океан, солнце, ветер, отсутствие тревоги за внешний мир и понятная, простая жизнь без бесконечной шкалы: кто успешнее, кто богаче и кто быстрее. Здесь никто никуда не бежит, потому что, по большому счёту, бежать некуда, и мне кажется, в этом кроется их тихое, почти дерзкое счастье.

Счастье, которое потихоньку накрывало меня, когда я сидел в кофейне и закусывал жёлтые развалины скрэмбла наколотой на вилку розовой лососиной, планируя свой очередной австралийский день и сокрушаясь, что выделил так мало времени Сиднею, да и вообще Австралии, мысленно перенося себя на Большой Барьерный риф и к закатам на Золотом побережье.

Я хотел к океану. Хотел никуда не спешить и спокойно гулять по берегу, разглядывая людей и пытаясь прочувствовать на себе австралийскую беззаботность. До Бонди-Бич я доехал за тридцать минут. Дикий океанский ветер сбивал с ног, а люди вокруг меня, как обычно, жили собственные жизни, ничего не замечая вокруг. Кто-то бегал, кто-то загорал, а кто-то катался на сёрфе. Людей было немного, а вид океана гипнотизировал.

Так у океана прошёл почти весь мой день. Я долго бродил по набережной, дошёл до края бухты и, насладившись совершенно потрясающим видом Сиднея, засобирался назад, купив билет на старенький паром, курсирующий тут не первое десятилетие, зная как проведу свой последний сиднейский вечер: на семь у меня была опера, а на девять — паб и пинта вкусного пива. Мой Сидней потихоньку догорал.

Уже стоя на борту кораблика под гул бурлящего винта, я пожалел о купленном билете в Мельбурн, коря себя за то, что снова куда-то спешу, стараясь увидеть как можно больше. Ведь можно было бы просто остановиться, прочувствовать мгновение, прожить взахлёб ещё один идеальный день, не собирая вещи и ничего не планируя. Но в моём загадочном внутреннем механизме было что-то, что заставляло меня всё время двигаться вперёд, никогда не останавливаясь. В номере все сомнения улетучились. Я собрал чемодан, приготовил одежду на утро и заснул сном младенца, телом ещё оставаясь в Сиднее, но мыслями уже гуляя по Мельбурну.