Купил билеты в Тель-Авив

Несколько лет назад, когда я опомнился, взял в руки калькулятор и посчитал, сколько осталось вдохов до финала, я понял, что, отними сон, гальюн и кобелиное — в сухом остатке остаётся всего ничего, поэтому распорядиться этим временем я был обязан правильно. Нужно было немедленно убрать бесконечный скроллинг соцсетей и новостных лент, избавиться от пустых разговоров и переписок «для поддержания контакта», от ожидания какого-то фантомного идеального момента, чтобы начать задуманное, от жизни ради чужих ожиданий и попыток понравиться, от отношений, которые больше истощали, чем питали, и просто начать жить! Жить для себя, во имя себя и ради себя.

И я начал! Начал жить исключительно для себя и быстро понял, что стал неудобен почти всем. Общение свелось почти к нулю, появилась масса времени, а это значит — больше книг, больше времени на писательство и, конечно, больше путешествий — моей генеральной страсти. Хаотичные до этого поездки нужно было подвести под дисциплину, и я решил отдать этому половину месяца, остальную половину проводя дома, в личных делах. И Афины, на улицах которых мы расстались с вами в прошлой главе, были как раз моим пятнадцатым днём.

У меня были куплены билеты в Тель-Авив, откуда я должен был вернуться прямым рейсом в Москву, но я не полетел, устав и соскучившись по дому, где в тренировках, писательстве и съёмках рабочих роликов честно провёл следующие две недели. Ровно на пятнадцатый день нога привычно затряслась, указывая на выход. Это был знак, который я ждал. Направление тоже тлело в сердце. Израиль — страна, которой я вдохновляюсь всю жизнь, люди, к которым я имею непосредственное отношение, и прямой перелёт из Москвы предопределили план, который я назвал «Глаз Божий».

Я быстро купил билеты, так же быстро собрался, а дальше… дальше всё пошло не по плану. В Домодедове, куда я из дома ехал почти два часа, меня столько же допрашивали, пытаясь понять, зачем я лечу в Израиль. Причём допрашивали на стойке получения посадочных, за которыми сидели не милые заспанные девочки, следящие за перевесом, а следователи военной разведки ЦАХАЛа, переодетые в заспанных девочек. После мой багаж досмотрели так тщательно, что нашли давно потерянный айртэг и левый наушник, упавший в кармашек рюкзака, о существовании которого я и не подозревал.

Когда всё, спустя два часа, закончилось, ко мне подсел добрый дедушка в протёртом лапсердаке и, выдохнув, сказал, что такого долгого досмотра с пристрастием у него давно не было. После он повернулся ко мне и спросил, зачем и к кому я лечу в Израиль. Я сглотнул и понял, что это был ещё один следователь. Не получив никакой новой информации, он разочарованно хлопнул себя по коленям и пожелал мне хорошего полёта.

Самолёт настойчиво прорвал рябиновые от заката облака и, трясясь от турбулентности, шустро направил свой блестящий нос в сторону земли обетованной. «Такой самолёт не упадёт», — успокаивал себя я, ведь, во-первых, мы были ближе к богу, чем те, кто остались на земле, а во-вторых, судя по всеобщему бормотанию и покачиванию ультраортодоксальных евреев, коих был полный самолёт, я знал, что бог нас хорошо слышит, видит и подхватит в случае непредвиденной ситуации.

Я готовился к похожему досмотру в Тель-Авиве, поклявшись богу (когда у нас был общий сеанс над облаками), что ни в коем случае не буду врать таможеннику, имевшему опыт в военных допросах. Но всё оказалось гораздо проще. На меня лениво взглянули, поставили печать в паспорт и пропустили в страну, занимавшую в моём сердце особое место. Я был в Израиле!

Тут я проведу свои ближайшие четыре дня, о которых обязуюсь доложить в следующей главе! Шалом, шалом