Любляна

Своим детством я бережно коснулся Советского Союза, взяв от него хорошее образование и любовь к книгам. Именно в нем формировались мои цели и мечты. И именно в Союзе немногочисленные родители моих сверстников, которые могли себе позволить поездку в Югославию, казались всем нам полубогами! Югославия вообще была мечтой особого сорта. Заграничным социализмом, но не нашим — советским, чугунным, пахнущим капустой, цементом и мокрыми варежками. А социализмом южным, титовским, почти курортным! Для советского человека Югославия была чем-то вроде разрешённого Запада: там уже были море, джинсы, удобные гостиницы, хрустальные витрины с дефицитом, недачный загар благородного бронзового цвета и красивые женщины, втиснувшие свои крепкие бедра в колокольчики цветных юбок. Туда ездили отдыхать, как в мечту, которую одобрил партийный комитет. И мне нужна была эта мечта!

Ведь если встать с первыми лучами итальянского солнца, позавтракать и неспешно пройтись до полутьмы отельного гаража, где, взяв машину, за час доехать до другой страны — обычное европейское дело, и, чего греха таить, я так и сделал, с благодарным сердцем оставив безжизненную бухту Портопикколо, отбыв с петухами в словенскую Любляну, которая до Первой мировой была провинциальным городком Австро-Венгрии.

Если судить по навигатору, я ехал в современную Европу, но сердце отчего-то ждало встречи с Югославией. Спустя пятнадцать минут я пересек условную границу государств, въехав в страну, в которой отчаянно пытался углядеть знакомое прошлое, но не видел. За окном мелькали идиллические европейские пейзажи, велосипедисты, спрятав правую штанину в носок, рукой показывали направление поворота, баристы с татуированным лицом и коровьим кольцом в носу умело варили кофе в белоснежных кофейнях, а из миниатюрного аэропорта можно было за пятьдесят евро улететь куда угодно.

Сразу же при въезде в город я потихоньку начал узнавать прошлое. Бетонные районы со знакомыми домами, застекленные балконы, дворы, которые я наверняка видел в Москве. Всё было родное и знакомое: с ковром на стене, с соленьями на балконе, с лифтом, в котором пахло тоской, сигаретами и резким одеколоном. В городе было всего три пятизвездочных отеля. Я выбрал самый приличный и недорогой. Им оказался Интерконтиненталь, где за 18 тысяч рублей я получил небольшой номер и разрешение посетить тренажерный зал. Когда я заикнулся про машину, отельер посмотрел на меня змеиным взглядом и произнес такую цену, от которой я потерял дар речи. 42 евро за ночь! Я, поперхнувшись, переспросил. Действительно, поставить машину на парковку отеля стоило 42 евро! Я оглянулся по сторонам, надеясь на то, что я по ошибке приехал в Швейцарию, но вокруг меня была югославская Любляна. Я пожал плечами, сокрушенно расплатился, положил вещи в номер и пошел гулять по городу, на который выделил сутки.

Меня встретил милый центр с многочисленными ломбардами, предлагающими заложить, продать или купить что угодно. На витринах лежали кассетные автомагнитолы, плойки, стеклорезы и дрели. На полках стояли кнопочные телефоны, а к стене были прислонены чьи-то бывшие велосипеды неблестящих цветов. Центр был небольшой, игрушечный и уютный. Рыжие крыши, кривые улочки, река, мосты, аккуратные фасады — всё это отчаянно напоминало Чехию, и, к слову, кухня оказалась такая же. Тяжёлая, пивная, балканско-альпийская: сосиски, картошка, тесто, мясо, сыр — всё то, после чего хочется спать, а не наслаждаться городом.

Я поднялся в крепость, посмотрел на город с высоты голубиного полета, отметив одобрительным кивком рыжее пятно крыш Старого города, который сверху выглядел лучше, чем снизу. Затем, нагуляв аппетит, я попытался пообедать сначала в одном ресторане, находящемся прямо в крепости, потом в другом, но ни там, ни там мне этого сделать не удалось, и к моменту, когда я спустился в город, мне уже было без разницы, что и где есть. Я был страшно голоден. И, как это бывает всегда, а я всё время твержу одну и ту же фразу в таких ситуациях, «господь-режиссер» аккуратно подвел меня к окошку в стене, по краям которого были значки всевозможных упоминаний гастрожурналов — лавка по продаже балканского бурека, кишки из слоеного теста, в которые закручивают всевозможные начинки. Я взял с картошкой, заплатив два доллара! Продавец сунул мне в руки сверток маслянистой горячей бумаги. Ешь! Я откусил… и чуть не потерял сознание от счастья! Это было неприлично вкусно. Масляное слоёное тесто, горячая, правильно подсоленная картошка, жир, простота и честность цены. Никакой высокой кухни, никаких молекулярных пенок, никаких официантов, одетых лучше тебя. Просто тесто, картошка и моя человеческая слабость. Мне сразу захотелось стакан холодного молока, который я купил тут же за углом, и, жуя всё это волшебство на лавке, я влюблялся в Любляну всё больше и больше.

Она не великолепна. Не грандиозна. Не ослепительна. Здесь нет имперского размаха Вены, музейного золота Парижа, театральной усталости Венеции. Но в ней есть странная честность маленькой столицы, которая идеально поместилась между Италией, Австрией и Балканами. Тут аренда жилья стоит в три раза дешевле Милана, а до него рукой подать. Тут неприлично вкусные буреки и такие же парадные, как у нас. Тут Европа, но очень доступная и оттого удобная для жизни. Вот в этом и есть фокус. Она одновременно старая и новая. Своя и чужая. Европейская и до боли знакомая. Она может выставить тебе счёт за парковку так, будто ты остановился в Париже, а через десять минут провести мимо советскую женщину в негнущемся пальто аспидного цвета, пока ты жуешь двухдолларовую шанежку с картошкой из собственного прошлого.

Я был рад, что приехал. Рад был познакомиться с городом, но меня ждала дорога в австрийский Грац, где я обеспечил себе ночлег. Теоретически у меня еще оставалось время на Любляну, но я решил, что на первый раз с меня хватит, и сменил город, доехав до Марибора — винной столицы Словении, где за забором у стены одного дома росла самая старая виноградная лоза в мире, и не посмотреть на неё я не имел права. Марибор оказался до неприличия провинциальным городком, и если бы не лоза, ехать туда, наверное, не было бы смысла. Я запарковал машину, прошёлся по городской набережной — все кафе которой были забиты людьми, очень похожими на нас и одетыми во всё тёмное. Цветной одежды не было вовсе. Мужчины пили пиво и курили кальян, а женщины курили кальян и ели шоколадный торт, запивая всё горячим чаем.

И за их равнодушными спинами, где-то вдалеке, виднелась аккуратная изгородь длиной в несколько метров и кривая коричневая молния старого, сухого дерева — того самого, оказавшегося старейшей винной лозой в мире. Я минут десять смотрел на неё со всех сторон, пытаясь понять, как она пережила все несколько версий дома, к стене которого прижалась, ведь по сути винный дом, который я видел сейчас, был явно младше этой, еще плодоносящей лозы. Я ещё покрутился вокруг, удивляясь, почему я один проявляю к ней интерес, и засобирался в Австрию. Темнело.